Тут могла бы быть ваша реклама
12 мая 1881 года Николай Лесков писал издателю Ивану Аксакову: "Все это очень живо, очень смешно и полно движения. я вряд ли напишу лучше". Он говорил о повести, которая станет "Левшой". Он не знал, что создает автопортрет: ему самому предстояло стать никем не признанным мастером.
11 лет спустя, в мае 1892 года, переводчик Федор Фидлер зашел в квартиру Лескова и в изумлении замер. Среди груды старинных картин, оружия, статуэток и часов — "перегружено до неприличия, утомительно", как он запишет в дневнике, — в мягком кресле у окна сидел сам хозяин. На его коленях, свернувшись пушистыми клубками, дремали два шелковистых пуделя. Лесков, которому тогда был 61 год жаловался на астму и ангину. На предложение лечиться велопрогулками он ответил с той мрачной иронией, которая стоила ему карьеры и покоя: "Это мне не поможет, ведь причина моего заболевания — душевный недуг. Может ли человек остаться здоровым, если всю жизнь был предметом травли; и даже в преклонном возрасте ему запрещают издать шестой том его сочинений?!"
В этой сцене — весь Лесков. Затравленный, одинокий, окруженный мертвыми красивыми вещами. Он был, по определению Михаила Пришвина, "художником слова" с "кудрявым языком", но для современников его язык звучал слишком вычурно, а мысли — слишком неудобно. Лев Толстой, который ценил Лескова, однажды мягко заметил, что основной недостаток его прозы — "искусственность в сюжетах, языке, особенные словечки". Когда Толстой осмелился сказать это самому Лескову,...